alexvadim (alexvadim) wrote in dipart,
alexvadim
alexvadim
dipart

Categories:

Остросюжетные воспоминания Эдуарда Зюзина

«Я родился в Москве, моя семья проживала на 3-й Миусской улице, дом 6/8 квартира 3, что в районе Тверской-Ямской, в этом доме жили композиторы, рядом жили Дмитрий Шостакович, Хачатурян, композитор Свешников. Моими близкими друзьями были: поэт Иосиф Бродский, актеры Иннокентий Смоктуновский, Анатолий Кторов, Игорь Ильинский, Георгий Вицин, артист Андрей Карташов. Георгий Вицин был тогда еще никому неизвестен, выступал в клубах, был беден. Я с ним познакомился в клубе имени Зуева, где он выступал. Я был восхищен его игрой и после спектакля признался ему в этом, предсказав ему великое будущее, в ответ он рассмеялся. С тех пор мы крепко подружились.

Игорь Ильинский был любимым актером Сталина. Игорь Ильинский был очень привязан ко мне, был большим поклонником моего творчества, любил меня, как сына. После смерти Игоря Ильинского я, со слезами вспоминаю, как заставил, этого великого актера, в течении более двух часов, ждать меня под дождем у памятника Пушкина, на улице Горького, опоздавшего на встречу с ним, не успев вернуться из загородной поездки по мусорным свалкам, которые мы осуществляли с Василием Ситниковым. Я был близко знаком с Анатолием Кторовым, замечательным русским актером, который, как и мама Эдуарда, был учеником Мейрхольда. Кторов, как и Ильинский, считал меня талантливым художником.

Андрей Карташов, был моим близким другом. Тогда он влачил нищенский образ жизни, в то время у него не было даже собственной квартиры и он, по бедности, не мог снять комнату в коммуналке и снимал только угол. При встречах со мной, Андрей часто появлялся в компании артиста Крамарова, с которым близко дружил. Однажды я спас Карташова от верной тюрьмы. Это был 1967 год, в стране шла борьба со спекуляцией. Карташов, которому нечем было платить за свой угол, продал набор китайских шариковых ручек, его задержали, составили протокол, препроводили в отделение. Я, узнав об этом, поехал в отделение милиции, в котором находился Карташов. Накануне этого происшествия, я выгодно продал несколько своих картин, купил светлый дорогой костюм и туфли, благодаря этому, выглядел весьма представительно. В отделении меня встретил капитан. Я сказал капитану, что хочу говорить с начальником. Капитан попросил подождать. Я удобно устроился в кресле, положив ноги в новых ботинках на стол, поза не обычная для этого заведения, явно не понравилась капитану, однако он доложил начальнику. Начальник отделения, в чине полковника, вышел из кабинета, увидав мою позу, попросил предъявить документы. Это обстоятельство помогло решению вопроса. В моем паспорте лежала визитка Молотова, с которым я был знаком лично. Карташова отпустили.

Крепкая дружба связывала меня с Иннокентием Смоктуновским, она прошли через всю мою жизнь. Кеша, так называл я Смоктуновского, в ответ называл меня «мой маленький гений». Обычно я приезжал к Иннокентию среди ночи, после ресторана, в 2, 3, а иногда в 4 часа, к страшному неудовольствию его жены Суламифь. «Эдуард, не приезжай к нам никогда ночью» - замечала Суламифь, «У Кеши завтра тяжелый день, он читает лекцию, выступает на телевидении, дает интервью для газет, вечером играет Бориса Годунова». Но тут появлялся Кеша, восклицая: - «Я рад видеть «моего маленького гения», Суламифь накрывай на стол». Однажды, заметив, что нет свежего хлеба, он сам пошел за хлебом в 3 часа ночи, в единственный ночной магазин. Затем ухаживал за мной, подкладывая мне самое вкусное. Он считал меня художником номер один в Москве. Когда меня арестовали, Кеша ни разу не пришел навестить меня в тюрьме, это больно ранило меня. И только спустя много лет я понял, что визит Иннокентия в тюрьму мог поставить под удар его семью и карьеру. Спустя много лет, Кеша попросил у меня в долг небольшую сумму, незначительную для меня тогда, я отказал, упрекнув его в старых обидах. Кеша молча пережил упреки. Спустя много лет, когда я эмигрировал, Смоктуновский два раза приезжал в Америку, пытался разыскать меня. По настоящему я понял, что нас связывала прочная невидимая нить, когда прочел известие о смерти Кеши. Никогда не прощу себе, что отказал ему. Это мучает меня так же глубоко, как то, что я не слушал маму, которая для меня свята. Однажды днем, гуляя по улице Горького, Кеша хвастался своей необычайной известностью, я не уступал ему. Тогда Иннокентий привел такой расчет: - «Эдуард, ну допустим, тебя знает пол Москвы, представь себе, что меня знает весь Советский Союз. Ты, по сравнению со мной, просто… Эдик». Этот спор закончился потасовкой. Мы боролись на снегу, к огромному удивлению прохожих, все узнавали Смоктуновского. Я навалился на Иннокентия всем телом. «Отпусти, идиот! Меня же все узнают». Потом долго смеялись.

Моя техника поражала многих. Анатолий Зверев просил дать урок, его поражало, как я это делаю. На протяжении нескольких лет мы встречались в Московском зоопарке, где рисовали животных, участвовали в неформальных выставках на Малой Грузинской. Однажды устроили соревнование, кто напишет больше рисунков. Один рисунок Зверев подарил мне, подписав «Моему учителю Эдуарду Зюзину». Работы Зюзина расходились по многим коллекциям. Еще задолго до этого, в 50-х, профессор Лобчинский приобрел у Зюзина его работу «Третий Ростовский переулок», которую спустя много лет, разбогатевший Зюзин, вернул себе, обменяв ее на картину Левитана.

Тогда Лобчинский дал Эдуарду телефон известного коллекционера Александра Леонидовича Мясникова, академика с мировым именем, личного врача Сталина, труды которого были переведены на многие языки мира. Мясников пользовался в стране огромным влиянием. В своей манере вести и общаться он полностью подражал Сталину. Мясников представил Эдуарда крупнейшим коллекционерам Советского Союза, таким, как Костаки, Рубинштейн, Семенов. Мясников говорил, что коллекция Рубинштейна, это ничто по сравнению с его коллекцией. После моей коллекции, самая серьезная коллекция у Георгия Дионисовича Костаки, который работает в Канадском посольстве завхозом. Мясников показывал мне Рембранта, Кандинского, Малевича.

В то время кумиром Зюзина был французский художник Альберт Марке. Представляя Эдуарда коллекционерам, восхищенный Мясников воскликнул: «Я ставлю Зюзина выше Марке». Кстати говоря, сам Мясников приобрел у Эдуарда более двадцати работ. В то время работу Эдуарда «Автопортрет» приобрела известная московская «львица» и коллекционер Наталья Шмелькова. Она приобрела понравившейся портрет за огромные по тем временам деньги, которые выплачивала Эдуарду в течении двух последующих лет.

Последнее приобретение, закончилось для Мясникова трагически. Эдуард был приглашен ученым и влиятельным чиновником к нему домой. Однако вместо ранее предложенной суммы, в действительности решил заплатить сумму в два раза меньшую. – «Вы не джентльмен, Александр Леонидович, - парировал Зюзин. Ошеломленный таким ответом, всемогущий чиновник, опешив, предостерег: «Милостивый государь, за такие слова вызывают на дуэль. Знать вас никто не будет. Если бы дома, сейчас находился мой сын, он бы выбросил вас из моего дома». В ответ, приблизившись к Мясникову вплотную, Эдуард расхохотался ему в лицо. Смех длился несколько минут, после чего Мясников побледнел. Было видно, что Мясникову стало нехорошо. Эдуард вышел не прощаясь. Мясников закрыл за ним дверь. Назавтра, из газет, Эдуард узнал о смерти Александра Леонидовича. В Москве говорили, что Зюзин убил Мясникова. Спустя несколько дней, на улице, к Эдуарду подошли неизвестные люди, пригласили зайти в кафе. Предъявили документы сотрудников КГБ, расспрашивали о подробностях размолвки. Из разговора с ними Эдуард узнал, что врачи не обнаружили на теле умершего никаких признаков насилия. Они сообщили Эдуарду, что убийство, по мнению врачей, произошло не физическим способом, а путем психологического воздействия, гипноза, действие которого они ощутил на себе во время их общения с Зюзиным. Зюзин, в свое оправдание, заметил, что если бы врачи тщательно исследовали здоровье умершего, то могли убедятся, что если бы, к примеру, кто-то уронил стакан воды, в его присутствии, который бы разбился, это также могло бы привести к смерти. - «Вы обладаете сильным гипнозом, Зюзин. Вы можете принести пользу государству. Мы предлагаем вам работать в КГБ, в звании капитана и мы уверены, что вы быстро сделаете карьеру».- «Я художник, и никем кроме художника никогда не буду, это твердое мое слово», дал Зюзин исчерпывающий ответ.

Воспоминания уносят Эдуарда в далекое прошлое. Эдуарду было четыре года, когда во время эвакуации их поезд разбомбили, оставивших поезд пассажиров окружили люди в немецкой форме. Память Эдуарда навсегда запечатлела серые танки со свастикой на броне, расстрелы, немецкий офицер, говоривший на чистом русском, без акцента, расхаживая перед шеренгой: «Мадам, ну как вам не стыдно, почему вы дрожите, вы же русская женщина». Евреев и цыган отвели в сторону и расстреляли у всех на глазах.

Эдуард вспоминает: «Моя мама была ученица Мейерхольда, подруга Зинаиды Райх, также как и Райх, она была замучена в КГБ. После того, как КГБ убило мою мать и сестру мамы, они умерли от пыток в тюрьме, я возненавидел все и вся в этой стране. Моей страстью стала графика. Меня все время, тянуло рисовать, я учился рисовать везде, где только мог. Вообще на формирование Зюзина как художника повлияло три человека, он называет их своими учителями. Первый – профессор Петербуржской Академии художеств, Георгий Кузьмич Кравченко, чьим наставником был Репин. Кравченко был реалист, человек строгих правил. После долгих месяцев штудий и унизительного критики метра, Зюзин принес ему первую свою работу. - «Рисунок отличный, вы делаете успехи», заметил профессор. Всем известно, что высшей похвалой Кравченко было молчание, и когда молодой Зюзин удостоился столь высокой оценки, он возомнил себя гением и бросил учебу. Но семена, брошенные на благодатную почву, дали всходы, уже третью работу Зюзина купила Третьяковская галерея.

Следующим учителем был Василий Ситников, у него Зюзин учился современному искусству. Это было в 60 годы. К слову, Ситников провел в лагерях более десяти лет и относился к советской власти соответственно. Василий родился в деревне, его родители были кулаки. Они трудились, не покладая рук, заработали небольшое состояние, затем были раскулачены и сосланы. Василий сбежал в Москву, устроился на работу, снял комнату в коммуналке. Ему еще не исполнилось пятнадцать. Как-то встретил в Москве односельчанина, обрадовался ему. Тот предложил: «Василий, немцы скоро будут в Москве. Когда начнут занимать Москву, отомстим за родителей, начнем раздавать листовки и гранаты. Вот ящик, в нем гранаты и листовки, спрячь их у себя. Василий согласился. На него донесли соседи, провели обыск, арестовали. Офицер КГБ требовал назвать имя того, кто передал ящик, Василий не хотел выдавать земляка. Тогда офицер, сообщил, когда вспомнишь, получишь еду и воду. Голод можно было терпеть, жажда мучила невыносимо. На допросе следователь пил пиво из двух бокалов, переливая его из одного бокала в другой на глазах несчастного подростка. Через несколько дней повели в баню. В бане удалось вдоволь напиться, сопровождающие бросили на пол селедку. Голодный подросток с жадностью накинулся на еду.

Послу этого начались нечеловеческие мучения. Мучительно хотелось пить. На допросе, увидев следователя с бокалом пива, Василий, потеряв рассудок, схватил со стола ложку и воткнул ее в глаз своему мучителю. Вбежала охрана, повалили, жестоко били ногами. Василий потерял сознание, пришел в себя в камере, на бетонном полу. Тело было сплошь черное от побоев. Что произошло со следователем, так и не узнал, был направлен этапом в спецбольницу для душевно больных в Казань. Это был сущий ад. Шла война, голод, охранники забирали предназначенное для заключенных питание. Говорили, что «враги» не заслужили жить, нужно вывести и пустить в расход, чтобы продукты не переводили. Морили голодом. В ведро заливали воду, добавляли три ложки супа из котелка охранника, варили и давали заключенным. Только три ложки на ведро воды, это было нормой. Каждый день умирало несколько десятков человек. Чтобы не сойти с ума работал, помогал заключенным, мыл туалеты, ухаживал за больными. В благодарность, больные давали хлебнуть супа из тарелки, хлебал, не опасаясь заразиться, думал только о том, чтобы выжить. За трудолюбие снискал сочувствие санитарок, они подкармливали, иногда выпускали в узкий прогулочный дворик, огороженный забором, из металлической проволоки, давали подышать свежим воздухом. После душной камеры, это был настоящий оазис. В конце дворика был пруд, там водились лягушки, ловил их и ел живыми. Это помогало выжить в течении долгих десяти лет. «Как выжил, сам не знаю».

От Ситникова Зюзин узнал о творчестве таких художников, как Фальк, Малевич, Кандинский, Пикассо, Шагал. Третьим учителем Зюзина стал Шагал. Эдуард впервые встретился с Марком Шагалом в 1973 году в Третьяковской галерее. Шагалу было 86, но выглядел он на 50 – 55. Лишь потом, Эдуард узнал о его реальном возрасте. Небольшого роста, в черном костюме, белой рубашке, темный галстук, очень энергичный. Простой в общении, с глазами человека глубокой внутренней культуры, мыслителя. «Шагал был в окружении поклонников. Я молодой, нахальный, протиснулся к нему, представился и показал свою графику. Мне уже было около тридцати пяти, я был уже зрелый художник, уверенный в себе. Шагал, к великому неудовольствию всех окружающий, заинтересовался моими работами: «Чем вы это делали?» – «Шариковой ручкой». Он был поражен: «Я никогда не видел такого мастерства, такого разнообразия стилей». «Я начал рисовать еще в раннем детстве, в детском доме, первые мои рисунки были акварелью. Однажды мое внимание привлек рисунок моего приятеля, он нарисовал танк, который мне так понравился, что я стащил его у приятеля и запираясь ночью в бытовке, часами разглядывал его».

«Шагал предложил мне встретиться на следующий день. Говорили в основном о технике, художественном мастерстве. Я сказал ему, что его полыхающий цвет напоминает мне средневековых мастеров, Кранаха, например. Шагал засмеялся: «Вы знаете Кранаха?» Он говорил, что работает на лаках, что искусство лессировки известно уже несколько веков, что он использует только один слой наложения. Берет белый или черный цвет, иногда коричневый, и делает рисунок по свежему маслу. Потом по высохшему рисунку накладывает красный, например, перемешанный с лаком. Снова ждет, пока засохнет. Потом - ультрамарин, потом берлинская лазурь и так далее… Общение с Шагалом серьезно повлияло на мое творчество, мою манеру и технику, он был моим настоящим учителем в живописи».

Главное, чему Эдуард научился у Шагала, сосредоточенное отношение к творчеству и жизни. О художественном мастерстве, истории живописи Зюзин может говорить бесконечно. «В первую очередь Шагал оценил мою графику, он сказал однажды такое, от чего я покраснел: «Эдик ваша графика лучше моей. У вас невероятная техника. Вы сумасшедший художник в самом высоком смысле этого слова. Может быть, Вы гений. Я хотел бы посадить Вас в золотую клетку и создать все условия для работы».

Марк Шагал с удовольствием принимал в подарок его портреты, написанные наскоро, перед уроком. Вскоре, от Марка Захаровича пришло письмо, в котором он приглашал Зюзина принять участие в большой выставке в Токио, где он сам собирался выставляться. На выставку у Эдуарда отобрали шесть работ. Однако золотая клетка Шагала обернулась для Эдуарда тюрьмой. «Шагал прислал мне приглашение в Париж. После предложения Шагала, переехать жить в Париж, жить и работать в Москве мне стало просто не возможно.

«Мне делали провокации, бесконечные провокации, делали налеты на квартиру, уничтожали картины, письма, пытались убить. Эдуарду пришлось много выстрадать. Он сидел в тюрьме, потом в сумасшедшем доме и везде, где бы он ни был, писал, как одержимый, писал, писал и писал. Серия тюремных портретов, написанных маслом, поражает своей выразительностью, это портрет сокамерника, преступника – убийцы.

«В общей сложности я провел в тюрьме пять лет. Бутырская тюрьма, Матросская тишина, Психиатрическая лечебница в Троицко-Антропово под Москвой, потом принудительное лечение дали, потом больница номер 5, ты не хочешь, а тебя колют. Санитары заламывают руки, держат тебя и колют. Выжить помогало только творчество. Выжил, потому что занимался графикой, и хорошо, хоть давали возможность, ничего не отнимали… Я, например, когда меня спрашивают: «Вы – художник?» - отвечаю: я пытаюсь быть художником, пытаюсь, хочу, мечтаю быть художником. Это звучит, как молитва, как общение с Богом».

В СССР существовало неписанное правило сажать в тюрьму преимущественно людей, которые уже были осуждены. Любое нарушение режима контроля, установленного за освобожденными, было прямым поводом для возвращения в тюрьму. Эдуарду, чтобы не попасть в тюрьму снова, пришлось многие годы скрываться, жить в других городах. Его искали, объявляли во всесоюзный розыск. Редкий талант актера, унаследованный им от его талантливых родителей, помогал Эдуарду избегать новых арестов, вскоре в его деле в МУРе появилась надпись «ОО», что означало – особо опасен.

В 1980 году, на выставке в Токио работа Эдуарда Зюзина висела рядом с работой Марка Шагала, я листаю пожелтевшие страницы, сохранившегося у Эдуарда каталога. Эдуард уже шестнадцать лет живет в Джерси-Сити. «Я свои работы продаю по той цене, которую они стоят, или дарю. Нельзя самому принижать свой труд» - говорит Эдуард. Однажды, за портрет, предложили десять тысяч долларов, рассказывает Эдуард, - «я вам подарю его бесплатно», ответил Эдуард, - «но продать могу не менее чем, за восемьдесят, я уверен - он столько стоит». - «Я не могу жить с сумасшедшим» сказала ему жена, - «нам сейчас, так нужны деньги» и ушла… «Я так ее любил» вспоминает Эдуард, «я и сейчас постоянно о ней думаю».

Наша встреча происходит в музее, Эдуард останавливается возле картины Сергея Пчелинцева с фантастическим сюжетом: ночь, берег моря, буря свалила статую, выбросила на берег сказочную рыбу, огромная фантастическая бабочка, сломанная орхидея, в ночном небе мерцают падающие звезды, чешуя рыбы и даже вода выписаны с величайшей любовью. – «Это настоящий художник», говорит Эдуард, рассматривая картину, - «его картины завораживают, как стихи о других планетах». Эдуард, выразительно читает свои стихи, о планете «Куно», мы ошеломленно слушаем, они гениальны, как и его рисунки.

Жизнь Эдуарда Зюзина была насыщена событиями необыкновенно. Слушая его воспоминания, складывается впечатление, что он является своеобразным магнитом, который притягивает к себе события. Эдуард это подтверждает. Что бы понять, как и почему Эдуард оказался в Америке, нужно знать две истории, которые произошли в жизни Эдуарда задолго до его отъезда, но которые явились его причиной. Эдуард не мог тогда даже предполагать, что они так повлияют на его судьбу. Эдуард всегда интересовался техникой живописи и графики, он постоянно совершенствовал ее, изучая работы старых мастеров, а также, беря уроки у своих выдающихся педагогов. Накопив достаточный опыт, сам охотно делился им с окружающими. У него брали уроки графики, даже такие известные мастера, как Анатолий Зверев, Михаил Шемякин. Однажды он познакомился с одним московским художником, по имени Лавр, которого поразила графика Зюзина. Эдуард, с удовольствием, дал ему несколько уроков. Благодарный ученик, который работал в хранилище художественного фонда СССР, решил угодить своему учителю и пригласил его посетить склад художественного фонда, сказав Эдуарду, что он получил, от руководства фонда приказ правительства уничтожить, сжечь некоторые картины, которые не соответствовали, как тогда принято было считать, воспитанию морального облика Советского человека. Лавр, пообещал при этом, вынести из хранилища те произведения, которые понравятся Эдуарду.

Это был 60-й год, нам было чуть более 20 лет, мы любили искусство, хотели стать художниками. Мы много не понимали, были еще глупые, мы были дураки. Сейчас я понимаю, нет ничего страшнее в жизни, чем невежество. Приятель показал Эдуарду приказ, в котором были перечислены фамилии художников: Кандинского, Малевича, Шагала, Лисицкого, Фалька, Бурлюка, Любови Поповой, Лентулова, Куприна, Натальи Гончаровой и многих других, под приказом стояла подпись, Никита Хрущев. Этот склад, представлял из себя огромное помещение со стеллажами, на которых хранились картины. Эдуард запомнил, что стеллажи были оборудованы градусниками, показывающими температуру в помещении. На стеллажах были прикреплены таблички с фамилиями художников и периодами их творчества. Запомнились длинные коридоры, бетонные пол, бесконечные стеллажи, на которых хранилось огромное количество работ, старые полотна.

Подошли к стеллажу с фамилией Кандинский. Лавр выдвинул со стеллажа огромную работу, сбросил ее на пол, спросил, указывая на холст: - «Эдик, посмотри, что ты об этом думаешь»? Эдик, усиленно занимался реалистическим искусством, его идеалом были: Айвазовский, Репин, Перов, Шишкин, Поленов, Крамской, Левитан. Он тогда не понимал абстрактное искусство, даже импрессионистов. Власти тогда не любили и не признавали абстракционистов. Художников, которые занимались абстрактным искусством, власти преследовали, сажали в тюрьмы и сумасшедшие дома. Как многие советские люди, не имел никакого понятия о «другом искусстве», поэтому, не задумываясь, ответил: - «Ерунда, я лучше намажу левой ногой. Это мазня, это не искусство».

Рабочие склада стаскивали произведения в середину просторного двора, туда, где горел большой костер. Полотна были тяжелыми, часто большими, пропитанные краской, они не загорались, тлели, как бы противодействуя варварству, Рабочие, срывали картины с подрамников. Подрамники было запрещено сжигать, это были старые подрамники, они представляли ценность, на обратной стороне полотен, иногда были сургучные печати музеев, Эрмитажа, Третьяковской галереи. Их обильно обливали бензином. Полотна тащили волоком, складывали в кучу, как стог. Картины горели плохо, по территории разносился едкий дым. За эти дни были уничтожены тысячи бесценных полотен. Были сожжены все работы Кандинского. Эту трагедию, говорит Зюзин, я до конца осознал только через много лет. Когда, в дальнейшем я познакомился с Марком Шагалом и рассказал ему эту историю, Марк Захарович, слушая, плакал, рыдал на моей груди. Он сказал мне, что там сгорели работы его лучшего в жизни витебского периода.

Кстати говоря, в тот день, Шагал под глубочайшим секретом сообщил Эдуарду историю гибели его учителя Иегуды Пена. Иегуда Пен был одинок. Всю свою жизнь он посвятил искусству и своим ученикам. Он никогда не был женат, у него не было детей. Он безумно любил своего единственного племянника. Племянник же вел разгульный образ жизни, пил. Часто, чтобы иметь деньги он тайно брал картины у дяди и продавал их, а деньги прогуливал. Когда Иегуда обнаружил, что племянник продает его картины, он решил передать картины городу. О своем решении он сообщил племяннику. Услышав это из уст своего дяди, возбужденный алкоголем племянник был крайне возмущен, он не мог поверить, что картины достанутся не ему. Тогда он взял топор и зарубил своего родного дядю. Рассказывая эту историю Эдуарду, расстроенный Шагал неоднократно повторял фразу: «Какой же он был негодяй, этот племяник».

Эдуард просматривал работы на стеллажах, таблички с фамилиями: Кандинского, Малевича, Шагала, Фалька. Запомнилось огромное полотно, портрет Мейрхольда, чьей кисти не помню. Многие фамилии были не знакомы. Эдуард осмотрел сотни произведений. Лавр предложил: - «Эдик, бери то, что нравится, любую картину, все равно сожжем, одну работу я смогу выносить каждые день под рубашкой». Еще не осознавая масштаб преступления, свидетелем которого он стал, Эдуарду запомнилось чувство безысходности. Эдуард был художником от рождения. Как художник, он ощущал, что твориться произвол. Уничтожался творческий труд многих художников, создаваемый в течении многих лет. Мелькнуло - «а если бы это были мои картины, как смог бы это пережить?». Пришла мысль «Надо спасать, ведь только поколения смогут оценить, что есть что».

Поскольку Эдуард был знаком с женой Фалька, Ангелиной Сергеевной, то решил начать с него. Выбрал два полотна, работы Фалька, наиболее понравившиеся, пейзаж и натюрморт, сняли их с подрамников. Лавр спрятал их у себя под одеждой, засунув полотна под рубашку, поверх надел куртку. У Эдуарда был разовый пропуск на посещение хранилища, выхлопотанный на эти дни для него Лавром. На вахте сидела женщина, хорошо знакомая Лавру. При выходе они обменялись обычными, дежурными фразами. В разговоре он сообщил ей, что выполняет очень трудное и ответственное поручение, что очень устал. Было очевидно, что она была осведомлена о важном поручении. В ответ услышал слова сочувствия.

Уничтожение шедевров продолжалось около двух недель. Эдуард ходил на склад, как на работу. Решил, для себя – «спасу столько, сколько смогу». Удалось вынести 14 картин, среди них были четыре полотна Кандинского, одно полотно Малевича, два - Шагала, два – Фалька, два - Бурлюка, по одному полотну Любови Поповой, Лентулова, два полотна Пиросманишвили, которые Эдуард отдал грузинскому предпринимателю, в обмен на подсвечники. Об их ценности, никто из участников тогда понятия не имел. Большинство людей не знали этих авторов, это направление в искусстве не понимали. Работы Фалька подарил своей девушке на день рождения, две работы Кандинского продал коллекционеру Александру Леонидовичу Мясникову за 650 рублей каждую. Это были тогда большие деньги, средняя зарплата была 100 рублей в месяц, за эти деньги можно было жить полгода. Остальные работы продал за бесценок на рынке, нужны были деньги на краски, холсты, бумагу, очень хотелось работать, рисовать, без этого не мог жить.

Через некоторое время спросил у своей девушки, понравились ли ей работы Фалька, она ответила, что ей понравились, но не понравились ее маме, которая их выбросила на помойку. Эти события я сейчас вспоминаю с глубоким сожалением, Я молюсь каждый день, плачу и прошу прощения у бога. Я понял, что самое страшное в жизни, это невежество, когда ты не знаешь и по незнанию – уничтожаешь. Тогда Эдуарду было трудно представить, какие последствия это будет иметь в его дальнейшей судьбе.

Когда я познакомился с Василием Ситниковым, мне было лет 18. Эдуард услышал о нем от одного художника, который брал уроки у известного преподавателя авангарда. Совершенствовать свое мастерства, было моей страстью. Получив от него предварительное согласие, я появился в коммуналке у Ситникова. Василий жил в Рыбниковом переулке на Сретенке, в маленькой крохотной комнатке 2х2 метра, где, казалось, были только кровать и окно. Из окна Ситников кормил голубей. Птицы подлетали к нему и брали корм, прямо изо рта. Теперь это кажется опасным, от диких птиц можно было бы заразиться, но тогда об этом никто не задумывался. Ситников был известен, как большой оригинал. Он имел обыкновение принимать гостей в любое время суток, поэтому часто, случалось, засыпал во время беседы или урока, но эту свою привычку принимать гостей в любое время суток, не оставлял. Однако, Зюзин настоял, чтобы визит был назначен днем, постеснялся беспокоить хозяина ночью. На двери висела табличка «Мене нету дома». На входной двери коммуналки висел маленький колокольчик, величиной с мизинец, далее до двери комнаты Ситникова были подвешена вереница колокольчиков, каждый последующий, был больше предыдущего и заканчивалась эта вереница огромным колоколом, находящимся в тесной комнате Ситникова. Кроме того, в комнате, под потолком была подвешена байдарка, конструктором которой был сам Василий. На это изобретение он имел патент, который весел на стене. Ситников был поражен графикой Зюзина. Ситников отличался своей внешностью. Так никто не одевался, рейтузы в обтяжку, с дырками, всегда раздетый по пояс, с крестом на груди, поражал своим атлетическим сложением. Он был человеком необычным, открытой натуры, я таких людей не видел. Он показывал мне всякие баночки, стекляшки. Я спросил его: «Василий Яковлевич, зачем вы собираете этот мусор?»

«Это не мусор, это музейные вещи» ответил он. Видишь печати и клейма – это царский фарфор, видишь написано: «Фабрика Кузнецова», Кузнецов до революции гремел, но кроме него были известные фабрики Гончарова и Корнилова. Ты слышал о Корнилове? Корниловский фарфор, Мейсенский фарфор». Эдуард и Василий быстро подружились. Как-то, во время урока, Ситников показал своему ученику несколько икон из своей коллекции. Эдуард был ошеломлен увиденным. Ситников открыл мой взгляд на иконы, тогда я понял, что иконопись, часть мирового искусства. Ситников открыл мне глаза на модернизм, на авангард, ему я обязан тем, что я стал писать абстрактные картины. Тогда он впервые осознал, что иконопись, часть мирового искусства. С тех пор собирание икон стало его страстью. Ситников представил меня своему другу, Евгений познакомься, это начинающий художник Эдуард. Эдуард, Евгений пишет стихи, послушай, ты ведь любишь стихи. Евгений начал читать. «Да разве это поэзия, это же подражание Есенину, еще кому-то». Я не признал его, как поэта. С тех пор, мы возненавидели друг друга. Поэт в моем понимании, это тот, кто имеет свой почерк, свое видение и не подражает никому.

Впоследствии я как-то сказал Евгению, что когда я издам свои стихи, то возможно в своем издании упомяну о нем, «как твоя фамилия Евгений?», спросил я. «Зачем тебе моя фамилия», парировал Евгений, «ведь ты не любишь мою поэзию». «Ты еще молод, и возможно будешь писать лучше», предположил я. «Евгений, ну скажи Эдуарду свою фамилию», попросил Ситников, «его фамилия Евтушенко», добавил Василий Яковлевич, не дождавшись ответа.
Ситников, Евгений Евтушенко со своей женой Галей стали постоянными спутниками Эдуарда в его вояжах по подмосковным свалкам мусора. Это был своеобразный «Клондайк» в полном смысле этого слова. Интерес подстегивали сами уникальные находки. Советские люди, из боязни причисления их к представителям дворянства и духовенства, и последующих репрессий избавлялись от всего, что могло быть их причиной.

В нашем доме жил человек, который коренным образом отличался от остальных соседей своим поведением и внешним видом. Он был высоко образован, знал шесть языков. Это был утонченный человек, высоко интеллигентный, внешне он выглядел идеально, волосы всегда были смазаны бриолином. Он работал водителем. Ходили слухи, что он был личным адъютантом генерала Врангеля. Когда соседские мужчины собирались, обсуждая события, ругались матом, он молча уходил. Это вызывало крайнее возмущение у присутствующих. «Это не наш, он из офицеров», говорили о нем. На него донесли. За ним приехали ночью. Мы жили в соседней с ним комнате, ночью постучали. Мама открыла, вошли военные, - «Женщина, закройте дверь, уберите ребенка» строго предупредил офицер. Жена соседа быстро собрала узелок с бельем. Больше мы его не видели. Мне было очень жаль его, он мне привил любовь к искусству. Благодаря ему я стал художником. Он первый заронил во мне любовь к искусству.

Это было время, когда Хрущев объявил борьбу с церковью, государственной политикой. Люди боялись хранить дома предметы религии, сначала несли их в антикварные магазины, но там устраивали облавы и аресты. После смерти Сталина его соратники «на местах» продолжали политику «вождя». Это были 56-58 годы. Досужие комсомольцы доносили на обладателей предметов культа, за доносами следовали аресты. Поэтому путь был один, выбрасывать эти вещи на мусорные свалки.

На свалках находили невероятные ценности: иконы, церковная утварь, серебряные и золотые сервизы, царский фарфор, картины, украшения ручной работы, часто это были произведения старых мастеров. Вскоре, Зюзин стал обладателем уникальных находок. Правда, в то время, это ничего не стоило. В коллекции Зюзина была одна икона 13 века, две иконы 14 века, две африканские скульптуры 6-го века из черного дерева, шестнадцать скифских котлов, для приготовления пищи на огне 4-й век, с выгравированным орнаментом с изображением диких животных, светильник 2-й век, золотые монеты и многое другое.

В конце 80-х границы открылись для иностранцев, и эти вещи стали обретать свою реальную цену. В Пушкинском музее изобразительного искусства две скульптуры из Африки оценили в 18 миллионов долларов и добавили - «они бесценны». Кстати, директор музея питал глубокую симпатию к творчеству Эдуарда и поэтому доносить на него не стал. Неожиданно, Зюзин стал владельцем огромного состояния, он стал одним из самых богатых людей в Москве.
Появились деньги, машины, охрана, а с ними свобода и независимость. В то время, московские банки стали доступны для вкладов частных лиц, Зюзин, впервые после многих лет нищенской жизни, стал жить на проценты от банковских вкладов. Это время было благоприятным для творчества, можно было писать, не думая о хлебе насущном, не думая, как купить краски, холсты. Работы Зюзина раскупались по баснословно высоким ценам.

Счастливая жизнь продолжалась недолго, не успели насладиться счастьем, как начались проблемы. Двенадцать раз грабили квартиру, часть работ украли. Приходилось постоянно перевозить коллекцию с одной квартиры на другую, начались звонки по телефону, с требованием поделиться, затем требовали деньги, взамен обещая дружбу и покровительство, затем от угроз перешли к действиям, несколько раз пытались убить. Спасались по чистой случайности, как говориться, «бог – миловал».

Однажды, во время поездки в Ленинград, Эдуард с одной женщиной гражданкой Америки шел по городу. Полдень, отличная погода, вдруг проходящая Волга, резко свернула, визжа колесами, машина стремительно двигалась на них. Эдуард, что было сил, спутницу к столбу, спасла реакция боксера. Она упала за столб, он упал рядом. На тротуаре в предсмертных судорогах умирали две, сбитые машиной, проходящие женщины. Изо рта и ушей у них текла кровь. В сознании, невольно промелькнуло: – «люди и животные умирают одинаково».

Ситуация стала проясняться, когда пригласили в КГБ. Следователь задавал вопросы о коллекции икон и о том, где Эдуард хранит шедевры, вынесенные им из хранилища художественного фонда много лет назад, какие произведения удалось спасти. «Их интересовало, где я храню картины Малевича, Кандинского, Бурлюка, Фалька. Они не могли поверить, что у меня этих картин нет. Они требовали от меня, чтобы я отдал всего Кандинского, Малевича и Шагала, Я клялся, что не имею этих картин. Они не верили, спрашивали, где я спрятал их, они думали, что я миллиардер, власти думали, что я обладатель огромного состояния, полученного от продажи коллекции живописи и икон».
Удивляла необычайная осведомленность следователя о событиях давно минувших дней.

Tags: зюзин
Subscribe

  • Весна в Луганске

    И вот я в осажденном городе. Луганск встретил нас залпами сирени и свечами каштанов. Город полон воздуха и света. Это воздушный город. Отовсюду виден…

  • Алексей Смирнов

    После освобождения Киева от немцев архимандрит Михаил сделал попытку зарегистрировать монастырь, но передал в горсовет подложный список на более чем…

  • Алексей Смирнов

    Киевский подпольный Ставропигиальный монастырь (дело № 14951/967) 24 октября 1924 года именным указом Патриарха Тихона Киево-Печерской Лавре была…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 753 comments

  • Весна в Луганске

    И вот я в осажденном городе. Луганск встретил нас залпами сирени и свечами каштанов. Город полон воздуха и света. Это воздушный город. Отовсюду виден…

  • Алексей Смирнов

    После освобождения Киева от немцев архимандрит Михаил сделал попытку зарегистрировать монастырь, но передал в горсовет подложный список на более чем…

  • Алексей Смирнов

    Киевский подпольный Ставропигиальный монастырь (дело № 14951/967) 24 октября 1924 года именным указом Патриарха Тихона Киево-Печерской Лавре была…