?

Log in

January 5th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
alexvadim
01:26 pm - Алексей Смирнов
Моленная Введенской

Мария Михайловна Введенская была оригинальной русской женщиной из Ельца. В Ельце жили ее родители и тетенька-купчиха. Семья была мещанско-купеческая, со старообрядческим уклоном. В молодости, еще в гимназические годы, она попала в либерально-левоватую компанию. Среди друзей ее юности были прогоревшие елецкие помещики Плехановы и Семашко.
Мария Михайловна вспоминала их опустелые имения и помещичьи дома, где, в высоченных комнатах с дверьми красного дерева, на сене, постеленном на вспученный паркет среди яблок, ночевала гимназическая и студенческая молодежь, и подолгу беседовали о прекрасном демократическом будущем. В дальнейшем большинство этих молодых людей стали земскими врачами, учителями, статистиками, юристами и адвокатами. Но часть из них оказалась и среди видных эсеров и большевиков. Все они свято верили в осмысленность своей действительно трудовой жизни в интересах народа.
Муж Марии Михайловны был земским врачом. Умер он вскоре после революции. У них была единственная дочь, Вера. Она трагически погибла в Судаке, на раскопках профессора Фомина, от укуса бешеной собаки, В Московской губернии Введенская работала земским врачом еще до революции, а в Москву переехала сразу после переворота. В Москве она работала в детских учреждениях.
Основным смыслом жизни Марии Михайловны было поклонение красоте, и через красоту — Богу. Это была своеобразная религия православно-прекрасного. Она считала, что все, что красиво — создано по Божьему разумению и является земным воплощением воли Господа. По ее взглядам, художник, скульптор и писатель, с кистью, долотом и пером, молятся Богу. Она любила литературу, музыку Глинки, Мусоргского, Чайковского, Рахманинова, любила православные богослужения. Она имела небольшое наследственное состояние и до революции объехала Европу с группами земских деятелей. Особенно любила она Рим, Италию, постоянно читала «Образы Италии» Муратова и романы Мережковского. До революции среди русской интеллигенции, часто именно провинциальной, был культ Италии - римской, готической, возрожденческой, но не барочной. Роскошного Берниниевского папского Рима никто не любил. В Риме Мария Михайловна, вместе с другими православными верующими туристами, специально заказывала православную службу в катакомбных церквах первых христиан, где были изображены агнцы и рыбы. Для этих служб приглашали русского священника из посольства, и он к этому уже, как она говорила, привык: «Приедут наши из Ельца, Орла, Смоленска, поведут в катакомбы. А ведь богатые люди туда меня не водят».
Ужасы первой революции пятого года, бомбисты, эсеры отвратили Марию Михайловну от левых настроений. Между двумя революциями она часто ездила по монастырям Москвы и Подмосковья и беседовала с монахами. Встречалась она и с даниловскими монахами — настоятелем Феодором и обезножившим отцом Поликарпом, которого особенно почитала до конца дней.
Она много читала: «Добротолюбие», Ефрема Сирина, Отцов Церкви, постоянно читала она сонеты Микеланджело, Данте, Франциска Ассизского, Блаженного Августина. Она окончила Высшие женские медицинские курсы в Москве и долго работала, вместе с мужем, земским врачом в Московском уезде, и где-то в глуши, еще до революции, познакомилась и подружилась с писателем Пришвиным, к которому ездила в Звенигород и при его жизни, и после его смерти, к его вдове. Как ни странно, у Марии Михайловны были некоторые барские привычки - она не любила готовить, наводить чистоту и большей частью сидела в кресле и часами с удовольствием говорила о литературе, живописи и о красотах Италии. Мои родители тоже не любили домашней работы и, когда чуть финансово поднялись, тут же завели прислугу. А вот другие дворяне, которых мне пришлось знать, находили даже удовольствие делать черную работу, ссылаясь, как на пример, на Льва Толстого, выносившего свои помои, и на Николая II, рубившего в ссылке дрова.
У Марии Михайловны было много икон из закрытых храмов, целая стена. После смерти Строгановой у нее стали собираться читать, при этом жгли церковные свечи. Часть общины Строгановой отошла к Киселевой, часть к Введенской, но никто не отошел, кроме меня одного, к Величко. Величко жил недалеко от Введенской, минут 15 ходьбы, но шли именно к ней, а не к нему. Величко был более консервативен, дух либерализма его не коснулся.
Катакомбные священники тогда уже умерли или доживали свои век в затворе, не выходя из комнаты, и к Введенской иногда приезжал из Гребнева отец Иоанн и служил молебны и «обеденцы». В ранние годы Мария Михайловна часто бывала и у Ильи Обыденного, и у Николы в Клениках на Маросейке, у отцов Мечевых. Она, вместе с моей бабушкой, ездила к отцу Иоанну Мечёву в Верею в последние годы его жизни. Когда кто-то готовил в Европе книгу о Мечёвых, Мария Михайловна передала издателям письма-проповеди отца Сергия, которые он ей присылал из ссылки.
В сергианских храмах Мария Михайловна не бывала, боясь оскверниться. «Там все в крови, я не могу видеть этих раззолоченных иуд», — говорила она. Особенно, чудовищно выходя из себя, она ненавидела обновленцев и лично их ересиарха протоиерея Александра Введенского, с которым дважды подолгу беседовала в частном доме, в двадцатые годы, обличая его. Она довела Введенского до того, что он подавился рыбьею костью и бежал из того дома, где они обедали. А обедали они у тогдашнего ленинского наркома здравоохранения Семашко, которого Введенская знала чуть ли не с детства.
У Введенской было несколько индийское отношение к православию — она любила пассивно созерцать. Переделывать жизнь на православных началах было для нее неприемлемо и даже враждебно. К белым, к гражданской войне она относилась безразлично. Но об ужасах второй революции в Елецком уезде она рассказывала с присушим ей красноречием. Она, кстати, знала брата Ивана Бунина, который писал портреты и умер после революции от недоедания. В Елецком уезде у Марии Михайловны была хорошая знакомая, либеральная помещица, баронесса Медем. Это была очень красивая, высокая, рыжая, нестарая еще женщина с голубыми глазами. Она, видя одичание крестьян и красный террор, в батистовой сорочке вошла в речку во время ледохода и долго там стояла. Потом она, конечно, умерла.
Был у Введенской близкий друг, помешик-либерал, чисто чеховский тип, по ее словам, полный, с бородкой и в золотом пенсне. У него была красивая и добрая жена и пятеро детей. Всей семьей они очень любили крестьян и тратили на них буквально все деньги — построили им школу, больницу, родильное отделение и библиотеку.
В революцию крестьяне пришли в имение, привязали барина к липе на берегу пруда, и стали топить его жену с детьми. Потопят-потопят, потом вытащат, те блюют илом, потом опять топят. Детей и жену не утопили, но либерал помешался. Когда мужики его отпускали, то кланялись: «Прости барин, мы тебя просто поучить хотели». Он вскоре умер, бродя по дорогам и выкрикивая: «За что? За что? Я их так любил!» Его нашли замерзшим на обочине — одна рука из сугроба торчала с обручальным золотым кольцом. Проезжий мужик отрубил палец и пошел пропивать кольцо — тогда только узнали, где тело либерала. Вдова с детьми уехала в город и стала посудомойкой в ресторане, где крала объедки, чтобы накормить детей.
Еще Введенская рассказывала, как при ней, в поезде, когда она ехала в Елец, солдаты прямо в вагоне, не выводя в тамбур, закололи штыками двух бывших офицеров, забрызгав кровью пассажиров и пообещав, что и их «переколють, ежели ишше вякнут». Офицеры были раненные на германском фронте и не смогли доказать солдатам, что они не белые.
Введенская не любила говорить о политике, избегая этих тем. Она всецело замкнулась на эстетическо-религиозных переживаниях. У нее очень удобно смешалась религиозная мораль и искусство. Хотя она и была врачом, но избегала физической помощи больным членам общин. Этот вид работ мы все несли исправно и ходили за паралитиками. Человек, когда он стар и болеет, — дурно пахнущее, зловонное существо и уход за ним — дело для белоручек неприятное. Вся современная цивилизация построена на культе молодого тела и гедонизму и поэтому аморальна в своей основе. Красивое тело — это не более чем эйфористическая иллюзия, способствующая размножению, своего рода весенняя игра природы, эфемерная, как пестрые бабочки-однодневкн. Зоя Васильевна Киселёва говорила о Введенской: «Мария Михайловна у нас большая либеральная барыня».
Это барство было в том, что ее общение с людьми было, в общем-то, прохладно и отдаленно, и сильно формализовано. От нее совершенно не исходило теплоты, хотя она была человеком не злым и благожелательным к людям. Она была профессиональной собеседницей, и только. Наставницей, как Строганова и Киселёва, она не была — у нее было приятно собираться и молиться. Даниила Андреева как собеседника, равного ей и даже выше, она любила. Он к ней иногда заходил, и они быстро находили общие темы.
До войны к ней часто приезжал священник-катакомбник, отец Василий. Он был уроженцем Смоленской губернии, не стал служить с сергианами и жил внешне мирянином, плотничая. Жил он где-то в районе Нового Иерусалима и приезжал к Введенской дня на три, и тогда служил все службы и совершал требы. Она сама его нашла и к Строгановой не водила. Вообще, излишне разных людей друг к другу не возили — боялись.
Жила Мария Михайловна в дореволюционном доме напротив сакрального здания в виде красной звезды — Театра Советской Армии. В квартире жила еще одна семья, сочувствовавшая Марии Михайловне и молившаяся с ней. У нее была очень большая угловая комната, одна стена была целиком завешана иконами. Напротив икон стоял резной аналой работы Абрамцевской мастерской, полный закапанных воском старинных богослужебных книг. Этот аналой ей подарила дочь Васнецова, ее старинная хорошая знакомая. Комната была на первом этаже, но, из-за поднятия почвы, она стала полуподвальной, и были видны ноги проходящих граждан. Свечки у Марии Михайловны были из старообрядческого общежития на Преображенском кладбище, там тогда еще жили монашки, делавшие их из настоящего воска.
После войны к Введенской, строго в один и тот же день, ближе к вечеру, приезжал неутомимый гребневский батюшка отец Иоанн. Обычно он ночевал, и ему ставили ширмочку. Сухой, подвижный, среднего роста, нарочито плохо одетый — он любил ходить в старой ушанке с висящими ушами без тесемок, с двумя потертыми котомками на плечах, всегда с простой самодельной палкой, он был похож на нищего странника. Рясу он не носил. Сидел по тюрьмам он с тридцатых годов, а брали его еще с революции, за проповеди. Он был рукоположен задолго до революции. Служил в разных епархиях, к югу от Москвы. Он считал себя русским народным священником, не признавал никаких послереволюционных церковных властей и никогда не поминал их на службе, ограничиваясь: «И еще помолимся о всех православных патриархах».
Властей он тоже не поминал: «Помолимся о земле Российской и о православном народе ее». Вообще, тогда многие поминали по-разному и на свой лад. Страдая определенным нигилизмом по отношению к Патриархии, который он выстрадал в гонениях, отец Иоанн говорил: «Ваш Патриарх Тихон тоже был хорош — всего боялся. Вот они и убили его тихо, незаметно, как будто он и не жил вовсе. Народ не восстал тогда, и все смолчали, как будто ветеринар кота Ваську уколол, а не первого Патриарха после Петра». Все в нашем кругу знали, как умертвил Патриарха дантист, уколов ему в десну яд. Дантист, кстати, был не еврей, а русский и долго потом мучился сделанным, о чем признался на исповеди.
Отец Иоанн рассказывал, что, когда он скитался по лесам Брянщины, то в некоторых уездах все церкви были закрыты (это была эпоха коллективизации), и крестьяне, зная, что он придет, собирались в глухом лесу сотнями, и он крестил их детей в лесных озерах, венчал венцами из бересты и служил литургию и всенощную среди вековых деревьев. У него иногда даже не было с собою креста, и он делал его из двух палочек и веревки.
После войны его отпустили — он выжил и хорошо себя чувствовал, хотя был уже очень стар, но выполнял в лагерях все нормы, и его любило начальство за абсолютное бесстрашие. В лагере он отказался признать и Сергия, и Алексия I, он сказал следователю: «Зачем мне их признавать, если я уже от самого Патриарха Тихона и митрополита Петра при их жизни отрекся».
Его вызвал к себе Симанский и сказал: «Я знаю, что вы никого не признаете, и меня тоже, но коль вы уцелели, то служите. Я дам вам самый богатый приход Московской епархии, который никогда не закрывали и служили там до смерти. Мне надо иметь хоть одного независимого священника, к которому можно посылать на исповедь пастырей и монахов, и которые не выдадут тайну исповеди и не донесут». Что было, то было, и из песни слова не выкинешь.
Отец Иоанн так говорил о Симанском: «У него много родни расстреляли. Его самого чуть не арестовали, как дворянина. Он в глубине души товарищей не любит и ждет не дождется третьей мировой войны, чтобы их предать. Но он хочет сыграть только наверняка, а в таких делах всегда риск нужен».
Отец Иоанн знал массу людей и адресов до войны и никого никогда не предавал, это было многократно проверено, но Строганова его к себе все равно не пускала, говоря: «Он человек надежный, но страшный русский анархист, и считает, что между ним и Господом никакой законной иерархии нет. А она есть, только невидимая пока, и ее не признавать нельзя».
Отец Иоанн получил от Симанского Гребневский приход под Фрязино с двумя огромными историческими храмами (архитекторов А. Н. Воронихина и И. Е Старова), в бывшем бибиковском имении. Его также наградили двумя крестами, палицей, митрой и каким-то орденом со звездой. Он завел в Гребневе свои порядки, всех кормил, пускал ночевать, принимал отовсюду странников, среди которых были и катакомбники. Он был смешлив, любил шумные застолья, поил сергианских попов водкой из царских четвертей с орлами, но сам не пил.
Служил он очень хорошо, люди к нему шли, но иногда он говорил грустно: «Все у меня есть, а ничего мне надо. В тюрьме легче было». Жена с детьми его давно оставила, и один из его сыновей, лысоватый, похожий на царского чиновника, преподавал у нас в СХШ в Лаврушинском литературу и имел за скрипучий противный голос кличку «Тезис». У этого Тезиса жена была толстая, маленькая, с тупым, животным выражением лица и плакала, когда отец Иоанн укорял ее мужа за то, что он не уважает отца-священника. Я это случайно видел, когда гостил в Гребневе, и Тезису было неудобно, что его унижают при его ученике, и он мне невольно завышал отметки. Похоже, он скрывал, кто его отец. Тогда это многие делали. Священство считалось позорной профессией. Зато теперь у сергиан попы заменили парторгов и гордо ходят по улицам в рясах, рядом со своими толстыми, раскормленными матушками в импортной косметике. И еще они любят с визгом тормозить своими иномарками, пугая прохожих, как это делают чеченские мафиози. И те, и другие радостно улыбаются сквозь голубоватые стекла золотыми зубами, пугая робких, как овцы, граждан. Отец Иоанн, несмотря на все награды Патриарха, ощущал себя временно осевшим каликой-странником, готовым в любой час тронуться дальше. В довоенные годы мой отец написал с него очень похожий портрет, он и после войны был такой же, но посуше и чуть попергаментнее. Отец Иоанн в быту был крайне прост, ел что попало, спал на чем попало и пускал ночевать к себе в келью, ввиду тесноты, самых разных людей. Денег в доме не держал, они находились у умной, хитрой старухи из очень богатой купеческой семьи, которая была когда-то монахиней Новодевичьего монастыря. Он все деньги раздавал нищим и странникам до копейки. «Они от меня уходят как вода», — говорил он.
Отец Иоанн считал всех советских людей глупыми и слабыми: «Они и себя, и Бога забыли, живут как одуванчики-однодневки, на них подуй — и нет ничего. Их Союз когда-нибудь ветер раздует, никому это безбожное стадо ни в жисть не нужно. Одна мечта дурацкая вселенская, и все. Кому такие люди нужны? Стадо дураков отдалось бандитам, и ходят с флагами по улицам, и хлопают, хлопают. Тьфу на них, проклятых! Тьфу! Будут они еще как побирушки по всему миру ходить и корки клянчить. На них все смеяться будут — свою страну пропили и к нам пришли». Как в воду он глядел, и так говорил всем и всюду, но не с амвона — проповедей он вообще не читал, говоря: «Если начну говорить и увлекусь (а я увлекаюсь), то сразу меня в тюрьму увезут. Опыт уже такой у меня был. Прямо со службы схватили и прямо в камеру, в облачении».
Служба у сергиан отца Иоанна окончилась плохо, несмотря на все награды, которые на него навесил Патриарх Алексий I. Научившись в тюрьмах жаргону, отец Иоанн говорил: «Что он на меня медные цацки как на Деда Мороза навесил — их на Страшный Суд с собою не возьмешь». Он не давал красть Гребневскому старосте, раздавая все деньги убогим, бедным и странникам, и староста ему отомстил: он нанял хулиганов, они ворвались на всенощную на буднях и сорвали с настоятеля митру, кресты, и самого его выбросили лбом вперед, через Царские Врата, на амвон, При этом гордый старик сильно разбил себе лоб, колени и вывихнул правую руку.
Он среагировал сразу, снял с себя все награды, сложил их на престол и сказал напуганным и плачущим певчим: «Отдадите Патриарху, мне его железяки больше не нужны. Пускай другому отлает, кто сюда придет, а я от него и от них навеки уйду». Он собрал свое небольшое барахло и навеки покинул Гребнево. Книги он всегда держал, на случай ареста, у Введенской, в двух ивовых плетеных корзинах Он немного пожил у Введенской и уехал к родным и давним почитателям на Запад, в Брянские леса, где снова стал катакомбным священником.
Оттуда он регулярно, два раза в год, приезжал зимой в Москву и жил у Введенской и у нас, в Перловке. После смерти моего деда и бабки в 1953-1954 годах Введенская переехала жить к нам в Перловку, и ее моленная слилась с нашей. В Перловке Введенская заболела, и ее от нас отвезли в больницу, где она и умерла. Произошло это где-то в 1958-1959 годах. Хоронили ее мы с отцом и ее племянник, бывший тогда в ранге замминистра, где — я не знаю. На отпевании была и вся ее моленная. Ее отпевал кто-то из отцов Голубцовых в Старом соборе Донского монастыря.
По завещанию Введенской, после ее отпевания состоялась панихида у просевшей чугунной плиты «болярина Петра», т. е. Чаадаева, и у плиты Патриарха Тихона на паперти старого собора. О Чаадаеве и двух статьях Тютчева мы с Введенской часто говорили, а Патриарх Тихон благословлял ее со стен еще при жизни, когда он сидел здесь в заточении. Отец поехал с Голубцовым с ее гробом на кладбище, а панихиду о Чаадаеве и Патриархе Тихоне служил патриархийный ветхий старичок-священник, при мне, и ему платил за это я. Интересно, что он не знал, кто такой был Чаадаев.
Книги свои Введенская завещала в Псково-Печорский монастырь, куда я их отвез багажом в пяти огромных ящиках, и они составили основу монастырской библиотеки. Старую библиотеку монастыря большевики конфисковали и отдали в Тартуский университет. У Введенской в Печорах был знакомый монах, которому она верила, и который ей жаловался, что читать нечего.
Аналой Абрамцевский я вернул Васнецовым, а Абрамцевскую полку с резными птицами, где она хранила реликвии, она отказала мне. В последние годы у Введенской бывали дочь Виктора Васнецова, две семьи выходцев из польско-литовской шляхты - Озерецковские и Галковские, я всегда путал их странноватые для великорусского уха фамилии, старик-жестянщик из бутафорской Театра Красной Армии, семья перекрещенных ею баптистов и несколько стариков-старообрядцев, переехавших из Ельца, ее земляков. Они перессорились с рогожскими попами и ходили к ней.
Люди Строгановской общины ходили тогда к Киселёвой, а Введенская жила где-то на отшибе от центра. Она была очень близкий нашей семье человек, но всегда подчеркивала, что мы — дворяне, и у нас свой внутренний мир, а у нее свой. Говорят, что ее укушенная бешеной собакой и умершая от этого в Судаке дочь Вера была несколько помягче, мечтательнее и женственнее. Введенская могла бы быть писательницей, но, имея дар устного слова, никогда не садилась за письменный стол, а это обычно решает все - книги пишутся, в частности, и задом. Сталин называл Молотова за усидчивость «железной задницей». Но это к слову. Я всегда Введенской чуть опасался из-за ее потенциальной левизны.
Господь каждому из нас дает на земле какое-то поручение. Введенской Господь дал миссию — быть идеальной первой слушательницей писателей. Ей любил читать Д. Л. Андреев, любил читать М. М. Пришвин. Она идеально сопереживала прочитанному и верила, что созданный образ живет как человек. Старообрядческая закваска была костяком ее личности — она была исконно оппозиционна к синодальному православию. Жить без Бога и молитвы она не могла — ее к непоминающим привело сердце — не оказаться у них она не могла.

(2 comments | Leave a comment)

Comments:


From:(Anonymous)
Date:December 14th, 2016 12:17 pm (UTC)

Pictures from collective networks

(Link)
My new time
http://bbw.fun.sexblog.top/?entry.tess
cholan gay porn aisan cay porn funny stuff hpotos porn asian ass videos free porn stars anal shemale porn pics
Алексей Смирнов - dipart

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile


> Go to Top
LiveJournal.com